16 октября, суббота
Поиск 
Декларации
Манифест АРКТОГЕИ >>

Мармеладъный (аудиоверсия) >>

Я летаю! (Николай Коперник mp3) >>

Книги Дугина

· Обществоведение для граждан новой России (2007) (new!) >>
· Конспирология (2005) >>
· Философия Войны (2004) >>
· Философия Политики (2004) >>
· Философия Традиционализма (2002) >>
· Эволюция парадигмальных оснований науки (2002) >>
· Русская Вещь (2001) >>
· Абсолютная Родина(1998) >>
· Тамплиеры Пролетариата(1997) >>
· Консервативная Революция (1994) >>
· Метафизика Благой Вести(1994) >>
· Гиперборейская Теория(1990) >>
· Мистерии Евразии(1989) >>
· Пути Абсолюта (1989) >>

Диссертационные исследования
Периодика
Альманах "Милый Ангел"

 номер 1
 номер 2
 номер 3
 номер 4


Журнал "Элементы":

 № 1 (Консервативная Революция)
 № 2 (Югославия и новый мировой порядок)
 № 3 (Элита)
 № 4 (Загадка социализма)
 № 5 (Демократия)
 № 6 (Эротизм)
 № 7 (Терроризм)
 № 8 (Национал-большевизм)
 № 9 (Постмодерн)


Газета Вторжение

Газета Евразийское Обозрение
Наше Audio
Цикл программ Finis Mundi
(в mp3 - low quality)
Рене Генон

Юлиус Эвола
 Густав Майринк
 Жан Бьес
 Мирча Элиаде
 Барон Унгерн
 Герман Вирт
 Фридрих Ницше
 Арх. Киприан (Керн)
 Жан Парвулеско
 Жан Рэй
 Петр Савицкий
 Ги Дебор
 Граф Лотреамон
 Николай Клюев
 Карл Хаусхофер

Песни Ганса Зиверса

Песни Евгения Головина
Серии/циклы
Сны ГИПЕРИОНА >>


А.Дугин АЦЕФАЛ >>



А.Дугин Rolling Stone >>


FAQ >>




А.Штернберг Барбело-гнозис(стихи) >>
Ю.Мамлеев Песни нездешних тварей(стихи) >>
Наши координаты
РФ, 125375, Москва, Тверская ул., дом 7, подъезд 4, офис 605,
телефон:
+7 495 926 68 11

Здесь можно всегда приобрести все книги, журналы, газеты, CD, DVD, VHS А.Дугина, "Евразийского Движения", "Арктогеи", ЕСМ и т.д.

Заказ книг и дисков.
По почте: 117216, а/я 9, Мелентьеву С.В.

E-mail:
Директор:
Александр Дугин
Контент:
Наталья Макеева,
Дизайнер:
Варя Степанова

Наша рассылка . Введите Ваш e-mail, чтобы получать регулярную информацию о новинках и мероприятиях:

Ссылки

Счетчики

..
Антропология | Анатолий Туманов | Одиссей хитроумный | Рождение индивидуума в битвах с богами | 25.08.2008 Напечатать текущую страницу
Анатолий Туманов

Одиссей хитроумный

Рождение индивидуума в битвах с богами

Вместе с постепенным обеднением истории, выхолощенной сначала учебниками для средних школ, а затем невыносимо скучными монографиями исчезает последнее, что может еще впечатлить современного инертно мыслящего реципиента: героика...А теперь я попрошу ответить на один вопрос, молчаливым ли согласием, или гневным восклицанием - не существенно, тех, кто прочел книгу Евгения Головина «Веселая наука. Протоколы совещаний», и ощутил... (драматическая пауза) неподотчетный страх? На период написания этих текстов уже было известно, что ответят немногие, не все, кто прочел, намеренно не обратив внимания, или же не замечая второй, но на самом деле главенствующей, части вопроса.

«Веселую науку», и другие сочинения, свидетельствующие о присутствии в мире проекций и «следов» сакрального, чаще всего прочитывают как увлекательную беллетристику. Напоминающую нам о собственном детстве, о собственной юности - ведь все мы рождаемся язычниками, и лишь потом приобретаем миросозерцание, артикулированное христианством, мусульманством, атеизмом и т. д. Увлечение литературным содержанием подобно переживанию заново магического детства, не различающего грань между «дурной реальностью» физического мира и повествующего об иноматериальной реальности мифа.

Разумеется, что страшны не мифы, насыщенные болью и жестокостью, - рассказываемые Евгением Всеволодовичем так, что книгу не хочется закрывать, продлить очарованное мгновение, когда читатель ловит себя на мысли, что не знает, кому и чему сопереживать, по отношению к чему испытывать священный ужас, в чем находить безудержный восторг. Не различая, где завершается его симпатия к рассказчику, продлевающему миф, и особое время, содержащееся в мифе, и начнется болезненное отвращение к своенравным богам, ни во что не ставящим человека.

Справедливее будет сказать - современного человека, отравленного идеей превосходства на мирозданием, вечно препирающегося с мирозданием о том, что и как «лучше» или «хуже». Современный человек, лишенный знания «примеров про хорошо» (выражение Андрея Чернова), слишком поспешно отвращается от многого, прежде чем поймет, насколько ценны в высшем смысле то, отчего он опрометчиво отказался. Современному человеку с раннего детства внушают некий комплекс «инстинкта самохранения», непреходящей тревоги и брезгливой боязливости. Несмотря на то, что рефлексивная философия от стоиков до Людвига Витгенштейна твердила на разные лады: «Страх перед лицом смерти суть знак ложной, то есть дурной жизни».

Но первичной, самой прочной основы тому уже нет, она разрушена самим рациональным началом человека, множащим дихотомии между угрозой и ощущением безопасности, между болезнью и здоровьем по геометрической прогрессии, на протяжении всей «физической» жизни. Евгений Головин писал о том в статье «Алхимия в современном мире: возрождение или профанация»: «Смерть - понятие очень относительное. Смерть для египтян, греков - это просто поворот, либо остановка на пути какой-то метаморфозы. Поэтому смерть никогда в этих цивилизациях трагически не воспринималась».

И еще из той же статьи: «Мы часто слышим по радио или телевидению: живем только один раз и поэтому то-то да то-то надо успеть и т.д. Отсюда ясен метафизический смысл ускорения и дикой торопливости в которой живут современные люди. Естественно, им все надо успеть, потому что они живут один раз и у них не будет иной возможности. Теперь представим себе хоть на секунду, очень отдаленно, как могли жить, допустим, греки X века до новой эры или египтяне 30-го века до новой эры. Торопиться решительно некуда, главное для познающего человека - понять закон метаморфоз после так называемой «смерти». Такого слова в принципе не было».

Сравните эти строки с однородными по существу, берущими исток из рефлексивного начала, словами Гегеля: «Отсутствие страха смерти не приводит к оптимизму, взамен страха рождается тоска или скука дурного бессмертия». Вслед за философами эпохи просвещения приблизительно о том же принялись рассуждать русские философы. «Смысл смерти заключается в том, что во времени невозможна вечность, что отсутствие конца времени есть бессмыслица», - Николай Бердяев.

В большинстве случаев, как только читатель начинает погружаться в сферу подлинно чувственного, рассудочность повелительным тоном окликает его: ты слишком легкомыслен для этого мира. Для какого мира? Для мира, который лишен возраста, но представляющегося подряхлевшим, в глубокой старости. Привыкшего к инертному существованию настолько, что страшится смерти в силу той же инерции, и не знающего иной реальности, инобытия. Рациональности неведом возраст - она рассчитана на гипотетическую вечность, считая свои величины - метрику, темпоральность - непреходящими. Отсюда происходит надменность нововременного человека, рожденного в XVII веке, - к своим предкам, которые будто бы не знали универсалий, были возмутительно наивны, и вот, настает переломный во всех смыслах момент: титан-позитивист приоткрывает тайну бытия, вместе с тем, еще один вариант «ящика Пандоры».

В нововременной европейской идиоме в результате этого «перелома» друг с другом столкнулись антропоцентризм и беспощадное унижение человеческого естества, породив идеологический бастард. Человеческий макрокосм сжался до ничтожной песчинки, потерянной в безбрежном океане материального, и мгновенно преисполнился собственной значимости, как первым осознавший, что способен вопреки своему ничтожеству инициировать процессы т. н. мирового масштаба.

При чтении «Веселой науки» неподотчетный страх вызывает осознание великого разрыва, между притягательным, но коварным, в понимании рефлектирующего реципиента, Знанием древних, и современными необходимыми, продиктованными необходимостью, «сведениями». Головин пишет, что любопытство и само знание наказуемо; измельчавшему в буквальном смысле человеку представляется необычайно притягательным это тайное знание, и вновь рассудок убеждает его: смотри, сколько страданий сулит Традиция. Рассудок не принимает во внимание ту очевидность, что в настоящее время жить становится гораздо опаснее, чем несколько столетий назад: элементарная частица социума с полным правом может заявить - если ничего не случается со мной, стало быть, современный мир безопаснее. Рассудок тут же делает вывод, что залитые кровью и нечистотами страницы истории ни к чему человеку, который уже в безопасности, и сам стал беспомощен и безопасен. Вместе с постепенным обеднением истории, выхолощенной сначала учебниками для средних школ, а затем пространными, зачастую невыносимо скучными монографиями, исчезает последнее, что может еще впечатлить современного инертно мыслящего реципиента: героика.

Героический индивид подвергся меньшей культуральной нивелировке, чем Боги, Демоны и Души, по классификации неоплатоника Ямвлиха (III век). Во второй главе книги «О египетских мистериях» он пишет: «Прежде всего следует установить, что действия демонов – космические и распространяющиеся в большей степени среди совершаемого ими самими, а действия героев имеют отношение к низшему и обращены к расположению душ. Так вот, в то время как эти роды определены именно так, душа является низшей, находит свое место подле предела божественных порядков, получила по жребию от двух описанных родов некие отдельные частицы их способностей, благодаря самой себе изобилует другими излишними придатками, предпочитает то те, то иные образы, одни слова вместо других; и, то одни, то другие жизненные пути, пользуется во всяких местах космоса многообразными жизнями и идеями, вступает в общение с тем, с чем хочет, и отстраняется от того, от чего пожелает, уподобляется всему и отличается от всего благодаря инаковости, предуготовляет слова, сродственные сущему и становящемуся, и приходит в соприкосновение с богами при помощи как тех гармоний сущностей и возможностей, в соответствии с которыми демоны и герои соединяются с ними, так и иных».

Хотя этот фрагмент не исчерпывает системы мироздания Ямвлиха, - для того, чтобы ее понять, следует прочесть всю книгу, - он раскрывает бесхитростную мотивацию современного дивида, стремящегося к репутации героя. Рассудочная субординация поясняет: чтобы стать героем, нужно стать «близким» к богам. Субординированное мышление тут же производит два следствия: богам надо служить, что не означает, - быть избранными ими, - и «выслужиться». И второй: коль скоро всемогущая наука изгнала богов, следует утвердить себя в вещном, физическом мире, превзойти человека «обыкновенного», - не зная, что такое обыкновенный человек, - в конечном итоге самом стать локальным божеством.

Политеизм, согласно Головину, иерархичен. Современный мир основан на принципе субординации, внеположной иерархии. Потенциальный Герой, еще мельчайшая сингулярность, отталкивается в своем стремлении к качественно иному от множественности дихотомий, или, как их принято ныне называть, бинарных оппозиций. Герой отталкивается от всего материального мира, следуя рациональной, рассудочной последовательности. «Короче: это должно сделать мир совершенно иным по отношению к другому», - пишет Витгенштейн, в дневниках 1914-1916 гг. И еще, строкой ниже: «Мир должен, так сказать, прибывать и убывать как целое. Как прибывает и убывает его значение».

Сейчас мы предлагаем вам взглянуть на процесс этого остранения Мира, центробежного становления, которую можно считать начальной точкой Модерна. Развертываясь по направлению от нее, субординирующая рефлексивность порождает субъект. Тот самый, что описывает Джойс в своем романе «Улисс», тоже центрированного в истории литературного Модерна. О чем повествует европейская филология, порой не сознавая, какой честью она удостоена: свидетельствовать о завершении мира в пользу существа, названного человеком.

Но сначала нам необходимо выяснить, кем был Одиссей многомудрый, известный также под латинским именем Улисс (от этрусского Uthsta, лат. Ulixes) - «озаглавивший» роман ирландского литератора ХХ века. А также, - что такое «Гомер», обретший славу в европейской культуре не меньшую, чем воспетые им герои; мифологема, легенда, пережившая сам миф.

Одни греческие писатели относили время жизни автора «Илиады» и «Одиссеи» к эпохе Троянской войны, якобы имевшей место от 1194-1184 до христианской эры, другие датировали различными иными мифологическими событиями от 1130 до 910 гг., третьи, как например эллинский историк Эфор, относили к эпохе спартанского легендарного законодателя Ликурга (по Геродоту Ликург был младшим сыном II-го царя из этого дома, Агиса, и внуком Еврисфена, то есть жил в конце XI или в начале Х в), или же ко времени киммерийского вторжения VII в. (как полагает эллин Феопомп). Также нам известно предположения некоторых филологов, считающих что фундаментальное различие между «Илиадой» и «Одиссеей» обусловлены биографией автора.

Исходя из предположений Кассия (псевдо)-Лонгина, филолога и ритора III в. н, можно заключить, что Гомер создал "Илиаду" в молодости, по воспоминаниям событий, в которых участвовал сам, а "Одиссею" - ближе к старости, по воспоминаниям событий, к которым он был причастен лишь отчасти. Еще нам известно, что были определенные сомнения относительно свидетельств о слепоте Гомера: автор "Илиады" и "Одиссеи", во всяком случае, прожил зрячим большую часть жизни, впитал в себя яркие картины природы и бытия человека на ее фоне, побывал в гуще сражения, лично соприкоснулся едва ли не со всеми сторонами тогдашней жизни. Видел он своими глазами и троянскую равнину, как это явствует из ряда деталей в описаниях "Илиады".

Представление о слепом Гомере легко могло возникнуть по аналогии со слепым аэдом феаков Демодоком в "Одиссее" (VIII, 62 слл.), которого, как и аэда Фемия ("Одиссея", I, 151 слл.) Гомер, по-видимому, наделил идеализированными чертами аэда - своего современника, а может быть, и действительно какими-то собственными. Могли сыграть свою роль в возникновении легенды о слепоте Гомера и слова автора так называемого гомеровского гимна к Аполлону Делосскому (ст. 169 - 173), назвавшего себя "слепым мужем, живущим на Хиосе": ведь в позднейшую эпоху автором этого гимна считали Гомера. Разночтения происходят и при указании места жительства, биографы называют семь городов, право имеющих именоваться малой родиной поэта: Кума, Смирна, Хиос, Колофон, Пафос, Аргос и Афины.

Филологи часто упрекают античную культуру в том, что она не сохраняет подробных биографических сведений об авторе. Мы же считаем, что миф о Гомере гораздо содержательнее, - он сообщает знание о культуре и цивилизации, к которой причастен автор. Прочтение биографии может послужить разве что многочисленным аберрационным представлениям, искажающим представлениям, в том числе и о том, что поэмы Гомера, при всем их значении - квинтэссенция эллинской поэзии и культуры в целом.

Sic, восхищенный поэтикой Гомера британский филолог Уэйд-Джери позволил себе фантастическую гипотезу, что Гомер мог сам создать греческий алфавит на основе финикийского, для того, чтобы написать "Илиаду". В перспективе хронологии это предположение трудно опровергнуть, - финикийский алфавит, согласно тем же филологам, стал известен в Аттике не раньше VIII века до нашей эры.

Что это означает для нашего исследования? Это означает, что в некий определенный момент в эолийском и ионийском диалекте, - традиционных языках, грань между которыми эфемерна, но в то же время отчетлива: это грань понимания индивидов, сложных социокультурных, политических и религиозных различий между народами, - возникает брешь. Компонент письменности вторгается в это пространство недостаточности, послужив своеобразным цементирующим составом нового, консолидирующего, но и упрощающего, языка. Автономные иерархии архаических диалектов, приблизительно организуемых так: от сакрального, тайного языка происходит диалект религиозный, от религиозного - социополитический, от социополитического - обыденный, они разрушаются, уступая место субординирующему все-языку.

Мы подводим читателя не к той мысли, что Гомер выступил в качестве вульгаризатора языка. Для некоторых это очевидно, для иных - совершенно неубедительно. Но к тому, что к 800-м годам до христианской эры появляется неизвестный традиционной культуре Эллады способ, modus operandi организации Мифа, который суть и повествовательный конструкт, т. е. сюжет; который есть документальное свидетельство эпохи; который создает особый язык.

Со времен Гомера стал возможен не только сверхличный язык, используемый субличным медиатором. В мировую культуру вступает персонаж автора. Персонаж в буквальном смысле этого слова: производное от «персона». иным словом - личина, маска, скрывающая подлинное естество. С этого времени многие авторы предпочитают скрываться за массивом текстов биографий, раствориться в мифе, чтобы не обнаружить свою уязвимость и беспомощность; обнаружить то, что все эти годы, - его карьеры - он служил референтом собственного языка, переводя с некоторыми погрешностями-импровизациями уже известные ему, и не только ему, смыслы. Но до этого еще далеко во времени и пространстве, а пока что отметим следующее.

Даже непредвзятое, не апеллирующее к классической филологии, экзегетике античных и поздних - европейских - интерпретаторов прочтение поэм Гомера свидетельствует, что между «Илиадой» и «Одиссеи» пролегает бездна. Поэмы соотносятся между собой как две эпохи, отрицающие одна другую, как небо и земля, хтоническое и космическое, и в тоже время прочтения они объединены между собой причастностью новым для эллинов идиоме и языку.

Рассмотрим эти сходства и различия подробнее.

Прежде всего - «миры» «Илиады» и «Одиссеи» насыщены в онтологическом смысле божественным. Немецкий филолог Ян Бремер охарактеризовал теологический компонент гомеровского эпоса как Gotterapparat - т. е. "аппарат богов", - наделяя его абсолютными полномочиями в организации, координации и артикуляции персонажей, в том числе самого автора. Обе поэмы начинаются в традиционном ключе, с обращения к музе:

“Илиада”:
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахейцам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным...»

“Одиссея”:
«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который
Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много духом страдал на морях, о спасеньи заботясь»

Затем развертывается множество конфликтных ситуаций, своеобразная теологическая ретардация (от латинизма «retardatio» - «запаздывание») - задержка ожидаемой развязки в драматических и повествовательных жанрах. В европейской литературе ретардация создается или введением дополнительных действующих лиц, выступление которых приостанавливает развертывание главного действия между кульминационным моментом и развязкой, или введением ряда эпизодов, в которых участвуют герои основной фабулы, не привносящие каких-либо изменений в ситуацию основного действия. В эпических жанрах фольклора существуют почти канонические формы ретардации - как ступенчатое строение (разложение ситуации на несколько однотипных эпизодов, постепенно ее усиливающих), различные виды повторения и т. п.

В эпосе Гомера ретардация представляет собой нарастающий, захватывающий весь мир, конфликт богов, причиной которого становится человек и дела человеческие. Боги своим вмешательством то приостанавливают, то ускоряют ход Троянской Войны. Если до «Илиады» в эллинской мифологии конфликтные ситуации сводились к бытовым ссорам, например, на основании проказ младенца-Гермеса, похитившего в возрасте одного дня коров Аполлона, то в поэме Гомера мы прочитываем о том, что вся иерархия богов в итоге суда Париса распадается на две враждующие партии. Следует особо отметить, что это не противостояние космических богов, олимпийцев, с хтоническими, или титанами. Эта вражда не в силу противопоставления стихий, но в силу присущих богам страстей, которыми а-традиционный автор щедро наделяет высшие сущности (живший гораздо позднее Гомера Ямвлих в обращении к своему ученику регулярно упрекает последнего в том, что он отчасти непреднамеренно. отчасти сознательно считает одних богов - «страстными», иных - «атараксическими», хотя неподвержены страстям ни одни, ни иные).

Отсюда произошла, вероятно, основополагающая для современной культурологии аберрация о том, что эллинская религия и мифология антропологичны, а божества обладают характерами сродни человеческим. Между тем, в гимнах мистов-орфиков, в догомеровском эпосе мы находим немало опровержений подобным мнениям. Когда Аид похищает дочь Деметры Персефону, и природа весь свой гнев обрушивает на неповинное в том человечество, боги увещевают Великую Мать не свирепствовать, но не более того. Интерпретация с человеческой точки зрения, исследование с помощью несовершенной человеческой оптики не объясняет, почему Персефона именно похищается, а не выдана замуж в неком законном порядке. Как и то, почему боги до определенного времени скрывают от Деметры местонахождение дочери: только Гелиос подсказывает, не сообщая прямо - как утверждают популярные источники, - что Персефона похищена «неведо кем». Взаимоотношения богов ни в коей мере не касались людей, напротив, как только человек вольно или принужденно вмешивался в божественный порядок, он мог рассчитывать разве что на скорую гибель. Платон, обрушиваясь с разгромной критикой на поэтов, и Аристотель, говорящий «много лгут певцы», могли бы свести свои возражения к двум фразам: «Зачем же вы лжете? Вы ничего не знаете о богах, что бы говорить так!»

«Илиада» нарушает эту традицию «пафоса дистанции», когда боги и люди, даже когда последние - божественного происхождения, Герои, находятся в противоположных полюсах, причем, архаический миф всегда отдает предпочтение божественной воле. Нарушение не удается легко, во многих переводах то и дело проявляются апории между архаикой и современным вариантом мифического эпоса. Например, в VI песне "Илиады" (ст. 129) герой Диомед заявляет, будто «забыв» внушение покровительствовавшей ему Афины, традиционно для героев догомеровского эпоса: "Я, пожалуй, не стану сражаться с богами". В предыдущей главе, тем не менее, Гомер в самых выспренних выражениях славит Диомеда, - ранящего в исступлении, инспирированный Афиной враждебных ахейцам Афродиту и Ареса. Пример из взаимоотношений богов еще более масштабен: Зевс угрожает Гере, ненавидящей троянцев, тем, что разрушит город народов, любезных ей, и Гера предлагает ему, если он того захочет, разрушить три особо отмеченных ею города - Аргос, Спарту и Микены, с их ни в чем не повинными жителями ("Илиада", IV, 30 - 54).

Примечательно, что Гомер неоднократно в процессе ретардации представляет ситуацию в крайне невыгодном для ахеян свете. Как только боги перестают сражаться друг с другом, верх одерживают «сыны Илиона», троянцы. Заметим, что Зевс-Кронион поначалу нейтральным приказом, и затем и угрозами, правом вершины иерархии принуждает других богов не помогать ни тем, ни другим. Как понимать этот аспект? В песне ХII, строках 237 - 246-ой "Илиады" читаем:

«Ты не обетам богов, а ширяющим в воздухе птицам
Верить велишь? Презираю я птиц и о том не забочусь,
Вправо ли птицы несутся, к востоку денницы и солнца,
Или налево пернатые к мрачному западу мчатся.
Верить должны мы единому, Зевса великого воле,
Зевса, который и смертных и вечных богов повелитель!
Знаменье лучшее всех - за отечество храбро сражаться!
Что ты страшишься войны и опасностей ратного боя?
Ежели Трои сыны при ахейских судах мореходных
Все мы падем умерщвленные, ты умереть не страшися!»

Этот эмоционально насыщенный монолог произносит никто иной, как Гектор, главнокомандующий Илиона, богоравный, согласно словам автора. Гомер вообще испытывает какой-то необъяснимый пиетет к Гектору. Биографы не в силах ответить, чем мотивируется симпатия автора к едва ли не центральному отрицательному персонажу.

Андрей Чернов указывает, что в данном фрагменте упоминается мантическая практика (искусство предсказателей) как нечто на тот момент общеизвестное и доступное. Расцвет мантических практик знаменует собой закат прямого общения с богами, к которому остаются способны лишь немногие или в редких случаях. Но Гектор тут идет еще дальше, своим безапелляционным, в известном смысле - оскорбительным для иерархии богов, "верить" указывая на предстоящий закат мантических техник, знаменующий расцвет религий, внеположных сакральному (религия в первичном смысле слова и есть связывающее звено между человеком и сакральным).

Эллинам не была известна «вера» в том значении, которым оно стало наделено лишь после Троянской войны, - знание богов и знание о богах не подразумевало различия между верой и неверением, как и императивной необходимости того, и другого. Присутствие богов было безусловным, и богам не было дела до человеческих ощущений и переживаний, - ведь человек был готов к тому (знал о том), что в самый непредсказуемый момент он может стать одной из многочисленных жертв, или взойти на вершину человеческой иерархии благодаря божественной милости.

Этот же монолог свидетельствует о том, что вместе с воинской славой и трофеями ахейцы привезли на Родину знание о монотеизме. В гомеровском Зевсе эгидодержце уже тогда угадывается Первоархонт гностиков, прообраз злого, неразумного демиурга. Как известно, Первоархонт - не есть первосущий, он является таковым лишь в силу самоустранения Неименуемого Отца, Аутогена, что не мешает ему заявлять о себе «Я – бог ревнивый» (Исход 20: 5), и «нет никакого бога, кроме меня» (Исход, 45: 5; 46: 9). Софокл, Еврипид, и многие другие позднеантичные драматурги продолжали ту же антитрадиционную тенденцию разоблачать своенравного и неправосудного (термин Аристотеля) бога, играющего с судьбами смертных в свое удовольствие, наслаждаясь самой властью карать, миловать и одарять.

Аполлодор Афинский, экзегет, ритор, грамматик II в. до н.э. (которому принадлежало, между прочим, знаменитое сочинение "О богах" в 24 книгах, широко использованное Порфирием, Ямвлихом и Сопатром) в своих коллекционных книгах - компиляциях, приводит характерную эпитому: «Зевс испугался, как бы люди не стали спасать друг друга, позаимствовав у этого врачевателя, Асклепия, его искусство, и поразил его своим громовым молотом. Разгневанный этим Аполлон, отец Асклепия, перебил киклопов, выковавших молот Зевсу. За это Зевс намеревался ввергнуть его в Тартар, но, уступая просьбам богини Лето, приказал Аполлону прослужить год у смертного человека. Тогда Аполлон отправился в Феры к Адмету, сыну Ферета, и, находясь у него в услужении, пас стада». Аналогичными примерами обличений начинает наполняться античная мифология, и, как результат, - знание о богах низведено до вульгарной психологии, человек перестает понимать смысл тех или иных событий, в которых усматривается провиденциальные силы.

Как преодолеть эту негацию? Античная идиома, оперируя универсальным мифом, не нашла ничего лучшего, как противопоставить благих богов - злым, иначе говоря - низвести все к дуализму. Дихотомии генерируются и приумножаются за счет многочисленных авторов, присваивающих себе право описывать миропорядок. Пример: Согласно мифу в изложении Еврипида, эринии преследовали Ореста за убийство матери, которое тот совершил по велению Аполлона. Аполлон смог лишь на время усыпить богинь-мстительниц, защищая Ореста, а именно Тисифону, карающую за убийство. Преследование было прекращено по инициативе Афины-Паллады, - то был первый в мифологии эллады суд, в результате которого жертва эриний была оправдана (а не репрессирована), как слепое орудие Ананке, необходимости и необратимости. Эринии вознегодовали, потому как суд оспорил их первичное, исконное право беспощадно карать преступившего закон, вне зависимости от внешних условий.

Усмирить гневных богинь, готовых покинуть Аттику, удалось опять же Афине, пообещавшей, что все афиняне будут воздавать почести эриниям наравне с другими богами. И действительно - в переводах орфических гимнов мы встречаем возвышенную хвалу Тисифоне, Аллекто и Мегере. После Еврипида многие поэты и драматурги Эллады, прежде всего Эсхил, отожествляют эриний или с непредвзято безразличными мойрами, или же с Евменидами, от др.-греч. Εύμενίδες, то есть «милостивыми», «благосклонными». Мисты-орфики обращаются к эриниям с просьбой о беззлобной славе и благочестивой жизни. В «Скованном Прометее» Эсхил предвосхищает «бога» европейских рационалистов XVIII века:

Старшая Океанида:
Кто ж у руля стоит Необходимости?
Прометей:
Три Мойры, Эвмениды с долгой памятью.
Старшая Океанида:
Так значит, Зевс им уступает силою?
Прометей:
Что суждено, не избежит и Зевс того.

«Одиссея» в данной перспективе представляет собой наиболее подробное и масштабное описание двойственной и контаминирующей онтологию работы Gotterapparat. Уже в «Илиаде» поведение и артикуляция речи Одиссея, по крайней мере, настораживали. В большинстве случаев он служит катализатором деструктивных процессов, как ни странно для общей атмосферы Троянской Войны - безотносительно богов. Между тем, в сюжете первой поэмы Гомера мы постепенно обнаруживаем, как противостояние богов концентрируется на нескольких персонажах.

По инициативе Ахилла, храбрейшего из ахейских воинов, созывается собрание войска, на котором вещатель Калхант объясняет поражение ахейцев тем, что интервенты Илиона прогневали богов. Агамемнон соглашается отпустить пленницу, дочь Хриса - жреца бога Аполлона, с тем условием, чтобы утрата была ему возмещена. И востребовал, в ответ на порицание Ахилла, пленницу последнего, Брисеиду. В свою очередь, Ахилл отказывается от участия в сражениях, что грозит ахеянам полной капитуляцией.

Престарелый пилосскоий царь Нестор пробует примирить конфликтующих полководцев, но безрезультатно: собрание прервано, разгневанный Ахилл удаляется в свой стан, где остается в бездействии. Агамемнон возвращает свою пленницу и отбирает у Ахилла Брисеиду. Мать Ахилла, морская богиня Фетида, получает у Зевса обещание, что ахейцы будут терпеть поражения, пока не дадут удовлетворения ее сыну за обиду. Обещание это вызывает на Олимпе семейный скандал между Зевсом и его ревнивой супругой Герой, покровительствующей ахейцам. Зевс навевает Агамемнону обманчивый сон, в котором предвещает победу над троянцами, и Агамемнон сзывает войска для решительного штурма Илиона. Не будучи вполне уверен в настроении войска, он производит испытание - предлагает прекратить войну и вернуться домой. Народ немедленно бросается к кораблям, и «хитроумный» Одиссей лишь с трудом усмиряет волнение, жестоко избив при этом «буйного» Терсита, который всегда «оскорблял царей». Достаточно.

Для того, чтобы понять - Одиссею хитроумному, каждый раз, на протяжении всей поэмы удается, выразившись современным языком, «исправить ситуацию». О финале войны в Одиссее» нам известно, что боги внушили Трое принять «дар» данайцев, и что

«С помощью девы Афины построен был конь деревянный,
Как его хитростью ввел Одиссей богоравный в акрополь,
Внутрь поместивши мужей, Илион разоривших священный».
(«Одиссея» стр. 490 - 495)

Но о том, кто внушил Одиссею эту блестящую стратегическую идею, мы не знаем. Эти аспекты мифа в известном смысле подтверждают приводимое Аполлодором суждение, что Троянская кампания была задумана Кронионом, - недаром произведшим Палладу, активнейшую участницу событий, из собственного ума - для того, чтобы возвеличить полубогов, т. е. Героев.

Одиссей отличается от прочих героев необычайной инициативностью, не ждущий милости от надмирной воли. Ахилл вынужден регулярно обращаться к матери за теми или иными благами, он непосредственно зависим как и от матери, так и от Зевса - Отца. Одиссей же пользуется покровительством Паллады и Гермеса, симпатизирующих ему отнюдь не по причине родственной связи, для эллина священной. Вместе с тем, что странствия Одиссея происходят уже aposteori раскола иерархии Олимпийцев, отважному ветерану Троянской Войны удается, мягко говоря, поссориться с многими богами, тем самым усугубив и без того напряженные взаимоотношения между своими покровителями и враждебными ему.

Кроме того, нелишне будет напомнить, что Одиссей поначалу вовсе не желал участвовать в таком «сомнительном мероприятии», как военная кампания под эгидой централизованной власти - полисов-гигантов той эпохи Спарты, Микен и Фив. Восстановление чести мужа и престижа Родины - слишком неубедительные мотивы для царя крохотного островка-государства. Одиссей мыслит исключительно локализованными категориями, он преследует и осуществляет исключительно прагматические цели, действует всюду и всегда ситуативно. Когда к нему обращаются «рекруты» из все-ахейской армии, он, вполне предсказуемо и, в глазах посольства Агамемнона и других царей, - убедительно изображает сумасшедшего.

Но традиционному обществу, как полагает видный европейский историк психиатрии Мишель Фуко, неизвестно «безумие» в собственном смысле этого слова, как нечто противопоставляемое рассудочности, нормальной работе психического аппарата. Безумие, но не инспирированное божественным исступление, мгновенно распознается как некая неподлинность, намеренная хитрость. Паламед, первым разгадавший его хитрость, выхватил из рук Пенелопы младенца Телемаха и положил его на пашню перед приближающейся воловьей упряжкой. Одиссей поспешил остановить волов, чтобы не погубить своего единственного сына. Тем самым было доказано здравомыслие Одиссея, и ему пришлось присоединиться к интервентам. Одиссей не простил Паламеду его проницательности и впоследствии жестоко отомстил ему, - согласно поэме «Киприи», Диомед и Одиссей утопили Паламеда, по доверчивости составившего им компанию на рыбной ловле (Павсаний. Описание Эллады X 31, 2). По более распространенному рассказу, из мести позднее Одиссей подбросил Паламеду в шатер золото (Полиэн. Стратегемы I, Введ. 12) и подложное письмо Приама с обещанием золота и обвинил его в измене, воспользовавшись и тем, что Паламед советовал грекам примириться с Илионом и вернуться на родину.

Дальнейшее развитие событий представляет также откровенное и нескрываемое корыстолюбие Одиссея. Ему, безразличному к титулам божественного порядка, нужны лишь вполне предметные трофеи. Вспомнить достаточно его страстное желание завладеть доспехами Ахилла, которыми воспользовавшись бездействием своего божественного патрона, завладел Патрокл, и погиб, увлекшись бойней. «Отбить» тело Патрокла немыслимыми усилиями удалось могучему Аяксу Теламониду, который после гибели Ахилла спорил за право владеть его оружием с Одиссеем (Лесх. Малая Илиада, фр.2, 32). Афина диктовала Одиссею, как отвечать на совещании царей, и, видя, что от ее любимца ускользает бесценный трофей, подвергает внушению судей спора. Агамемнон и Менелай, устрашившись гнева богини, отказали Аяксу, двоюродному брату Ахилла, и передали оружие Одиссею. Эант Оилид, соратник Аякса, между тем впал в безумие - в данном случае неподдельное. Под воздействием Афины он режет стадо баранов, принадлежавшее ахейцам, принимая их за неправосудных полководцев. Аякс же совершает самоубийство, бросившись телом на меч, подаренный Гектором, призывая гнев Эриний на Атридов, Агамемнона и Менелая, но, отметим - не Одиссея. Эринии вняли призывам.

Выводы этического и прагматического порядка просты: воспротивиться желаниям столь хитрого и коварного противника означает - подписать самому себе вердикт. Впрочем, следует заметить, что на Родину Одиссей возвращается практически ни с чем, тем временем, как названные гости в его доме, женихи Пенелопы в его отсутствие грабят и растрачивают его имущество. Все сокровища, добытые им разнообразными способами послужили выкупом, в различном смысле этого слова, - Гелиосу, чьих священных животных съели оголодалые спутники царя Итаки; Посейдону, которого многомудрый лишил сына - киклопа Полифема; Аиду, дозволившего богоравному встретится с тенями в подземном мире, и другим богам.

Заметим также, что Гомер создает миф, для архаики не свойственный - миф личностный. Мифологический сюжет возникает и развивается вокруг одного человека, ретардация происходит в перспективе достижения им одним некоторой - единоличной - цели, вопреки многочисленным препятствиям. Спутники Одиссея гибнут один за другим, преодолевая препятствие на пути, многомудрый буквально шагает по трупам, точнее говоря - плывет по водам, полнящимся мертвецами. Это означает, что в античной культуре обнаруживается до того времени неизвестное существо - индивидуум. Тот, кто приходит заместить собой индивида - общность рода, народа, культуры, цивилизации. Индивидуум тоже будет низложен - субъектом, впоследствии мы узнаем как это произошло, но пока, позволим пространную цитату из начала гомеровского эпоса:

5 «Жизни своей и возврате в отчизну товарищей верных.
Все же при этом не спас он товарищей, как ни старался.
Собственным сами себя святотатством они погубили:
Съели, безумцы, коров Гелиоса Гиперионида.
Дня возвращенья домой навсегда их за это лишил он.
10 Муза! Об этом и нам расскажи, начав с чего хочешь.
Все остальные в то время, избегнув погибели близкой,
Были уж дома, равно и войны избежавши и моря.
Только его, по жене и отчизне болевшего сердцем,
Нимфа-царица Калипсо, богиня в богинях, держала
15 В гроте глубоком, желая, чтоб сделался ей он супругом.
Но протекали года, и уж год наступил, когда было
Сыну Лаэрта богами назначено в дом свой вернуться.
Также, однако, и там, на Итаке, не мог избежать он
Многих трудов, хоть и был меж друзей. Сострадания полны
20 Были все боги к нему. Лишь один Посейдон непрерывно
Гнал Одиссея, покамест своей он земли не достигнул».

Распад единоначальной иерархии богов повлек за собой разрушение и основополагающих для индивида, но не индивидуума онтологических закономерностей. Окружающее пространство и само время становятся гетерономными для индивида, бытие предает его на каждом шагу. Человек, как представляющий индивида, экзистенциально дезориентирован, он уже не воспринимает и не различает сакральное от обыденного, божественное от человеческого.

Гомер охотно перечисляет и подробно описывает многочисленные «прегрешения», вплоть до бесчинства, спутников Одиссея, последнего изображая непричастным к ним. Напротив, только своевременное вмешательство Одиссея, исправляет ситуацию. Превращенные в свиней Киркой-Цирцеей мореплаватели возвращают себе человеческий облик благодаря ему одному. С другой стороны, непослушание Одиссею грозит большими неприятностями, если не смертью. Когда боги покидают индивида, последний прислушивается не к робкому голосу собственного слабого рассудка, который вне имманентных внешних условий совершенно беспомощен, но к индивидууму, на которого все еще распространяется божественная благая воля.

В завершение затронем популярную, щекотливую и всегда интригующую тему. Благодаря переводам герметических трактатов, книге Иоганна Бахофена «Материнское право» и работам Евгения Головина мы знаем, что «политика, экономика – пустое, история делается в кровавой борьбе полов». Первичной и единственной по существу, а не внешним проявлением дихотомией является Мужское и Женское начала. Каковы же отношения Одиссея с женщинами? Гомер весьма скуп на пикантные истории, из которых мы узнаем, что Одиссей пробыл целый год в плену у нимфы Калипсо, чаявшей заполучить его в мужья. Вызволила из этого сладостного плена многомудрого, разумеется, Афина, поставившая задачу вернуть своего протеже на Итаку во чтобы то ни стало. Кроме того, Улисс гостил у колдуньи, родственной Гекате, по другим сведеньям - у самой богини луны и, как Геката и Медея, воплощающей все магическое в природе, жившей острове Ээе (Aiaia, местоположение острова в сказаниях о Кирке (Цирцее) географически неопределимо, называют также острова Энария или Меония (Первый Ватиканский мифограф I 15, 1). От Одиссея у Кирки родились сыновья Агрий и Латин, - как полагает автор «Теогонии» Гесиод. По другой версии сыном Одиссея и Кирки должно считать Телегона (Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека Э VII 14-17), либо двойню - Навсифоя и Телегона (Гигин. Мифы).

Телегону суждено было выполнить месть Великой Матери, сопряженную с самой Ананке, неизбежностью, судьбой. По указанию матери, - пишет Аполлодор в своей компиляции мифов, - Телегон отправляется на розыски отца. Он, возможно, не зная, куда прибило его корабль, оказывается на острове Итака и нападает со своей командой на пасущиеся стада. Одиссей выходит во главе вооруженного отряда на защиту своего имущества. Телегон смертельно ранит неузнанного им Одиссея копьем, заканчивающимся вместо медного наконечника шипом с хвоста ската. Запоздало узнав, кого сразил в бою, оплакивает нечаянное убийство, а затем увозит тело Одиссея на остров Кирки; его сопровождает Пенелопа, которую он берет в жены. Кирка дарует им бессмертие и переносит обоих на острова блаженных.

Замечательная трагическая история со счастливым финалом, не правда ли? Отвратительной она может показаться лишь тем, кто в избытке читали сочинения Фрейда, а мифы, хотя бы в изложении Аполлодора или Софокла - нет. Страдающие в прямом смысле эдиповым комплексом определенно знают своего отца, кем бы он ни был; в современных социокультурных условиях вероятность нечаянного убийства родителя равна «чуть более нуля». Так же следует подчеркнуть, что в архаическом мифе, действительная мать фигурирует в роли богини-покровительницы, аналогично тому, как Одиссею некогда покровительствовала воинственная дева - Афина.

Здесь скрыт очень сложный вопрос, до сих пор не разрешенный исследователями мифологии. Как и когда произошла трансформация мифа о Телегоне в миф об Эдипе, - где бессознательный, ситуативный конфликт с отцом завершается именно обладанием матерью (но не женой отца). Напомним исходный миф об Эдипе: Оракул предсказывал Лаю, что если он женится на Иокасте, то умрет от руки своего сына. Ослушавшись предсказания, Лай женится на Иокасте. После рождения, опасаясь за свою жизнь, он приказывает проколоть ноги новорожденного Эдипа и выбросить его у подножья горы Киферон. На третий день после рождения, зимой, Эдип брошен в горах, в долине Киферона.

Ему сковали суставы ног. Там его нашел коринфский пастух. Дальнейшую историю мы знаем. Аполлодор не сообщает, как и полагается мифографу, никаких хронологических координат. На более раннее происхождение мифа о Телегоне указывает один главенствующий в наших штудиях аспект: в раннем мифе образ Матери олицетворяет сосредоточие власти, Великая Мать - сама полновластная, всемогущая природа. Смертным ли женщинам сравниться с ней? Что свойственно матриархальному мифу, то нивелируется и регрессирует в эпоху упадка: в «матерях» Софокла уже нет ничего от могущественной Кирки-Цирцеи, они все до единой с героическим смирением принимают на себя ответственность за фасцинацию, соблазн и потворствование страстям, становясь жертвами все той же Ананке.

Одиссей беспрекословно повиновался «своим» богам, неукоснительно следовал советам оракулов и теней, коим ведомы многие тайны в сумрачном Аиде. Афина на протяжении троянской кампании и долгих, полных опасностей странствий помогала ему то советом, то делом. Для нас, обыкновенных современных людей, при крайне скудных сведеньях о психологии эллинов, это влечение вечной девственницы с садистическими наклонностями (вспомним смерть Аякса и Эанта) к лучшему уму своего времени представляется необъяснимой. Но, изредка мы встречаем как и в европейской литературе, так и в обыденной жизни аналогичные взаимоотношения. Ничего сексуального, - отношения классифицируются исключительно как властные, насыщенные властью. Так как достоверными сведеньями мы все равно не располагаем, а научно основательных теорий еще не было произведено в «лабораториях» университетов, попробуем изобразить эту сюжетную конфигурацию, - как выражался Поль Рикер, - сами.

Во-первых, какое начало, женское или мужское доминирует в Афине? Рожденная, согласно мифу, из головы Зевса, поглотившему титаниду Метиду (имя «Метида» почему-то принято переводить с эолийского как «мысль»). Существует гипотеза, до этого Афина была партеногенной дочерью одной только Метиды, впоследствии поглощенной Зевсом - странным образом этот миф перекликается с биографией самого Крониона, благодаря матери избежавшего участи быть съеденным Ураносом. Полагают, что появление поглощенной Афины - одной, без матери, - на свет из головы Зевса характерно для мифологии периода патриархата, в котором особо выделялось мужское организующее начало. Афина превращается в инструмент централизованной иерархической власти Крониона, предпочтя лишится своего прошлого. Афина становится непосредственным продолжением Зевса, исполнительницей его замыслов и воли, его мыслью, осуществленной в действии. Со временем материнство Метиды приобретает все более отвлеченный, аллегорический, характер, в завершенной форме мы находим этот абстрактный миф у гностиков, где Нерожденный Отец извлек из собственного Сверх-ума ставшую причиной возникновения всего сущего Мысль - έννοια, эннойю (в гностических трактатах встречается выражение «Он помыслил сущее»).

Далее, родословную Афины сокращают до одного единственного отца - Зевса, Афина принимает на себя функции божественной мудрости, так же, как Зевс воспринял их от Метиды.

Есть и другая, не менее интересная трактовка мифа: согласно Геродоту, Афина некогда отказалась от отцовства Посейдона и перешла к Зевсу, который принял ее как дочь. Роберт Грейвз, британский писатель, пишет, что отказ Афины от отца Посейдона указывает на происшедшую в древности геополитически значимую смену верховного божества в Афинах. Посейдон мог покровительствовать талласократической (островной, вероятно, берущей начало на Крите) цивилизации, но не континентальной, которой становилась Аттика. Противостояние Афины и Посейдона служит имплицитным лейтмотивом для «Одиссеи»: дочь ревностно и упорно сопротивляется действительному отцу, мстит ему за какие-то былые обиды.

Во-вторых, в любом случае мы встречаемся с мифологическим гибридом - архаика пронизывает современных, поверхностный пласт образов и сюжетов; поздний миф ассимилирует собой архаику. Партеногенезис Афины, атипичный и в известном смысле противоестественный для античной религии, а также те двойственного характера процессы, длящиеся во время развития ее культа, указывают на то, что в Элладе происходит... та самая борьба женского с мужским начал.

Завладев правом на исполнение воли Верховного бога, - известно, что кажущиеся послушными инструменты нередко овладевают владельцем и пользователем, - Афина стремится к абсолютному доминированию. Но как это осуществить в цивилизации с развитым и оформившимся патриархатом? Великие Матери столетие за столетием теряют свою деспотическую власть, - они сумели выдрессировать целые поколения скопцов, безупречно дисциплинированных, трудолюбивых и слабоумных; еще к Великим Матерям трепетно и уничиженнейше взывают, выпрашивая обильный урожай. Но и только - как мало для матерей всего сущего! В священных гимнах все чаще фигурируют исключительно Зевс, Аполлон, Гермес, Дионис. Артемиде, Деметре, Гекате, Афродите же посвящают не более нескольких строк, а если и удостаивают большего - в лучше случае повторением просьб с рефренным воззванием (в русских, «испорченных» переводах - «Радуйся, дева!» или «Снизойди, о, благая!»). В худшем же упомянут непременно в каком-нибудь нелепом сюжете, где они будут изображены не в самом симпатичном виде: ревнивица Гера, в отместку за партеногенное порождение Афины Зевсом, на погибель роду человеческому порождает Пифона.

Создатель и реципиент мифа уже пресыщен или, прямо говоря - напуган циклическими процессами порождения и гибели. Хищная, плотоядная сексуальность - не лучший инструмент власти, эту власть проще делегировать обыкновенным смертным женщинам, тем, что не сознают, каким силам служат. Богиня же должна быть несравненно высока, - тем самым оправдывая постепенное исчезновение богов из сферы восприятия индивида. Боги в архаическом мифе являются очень немногим, - избирая для того не иноматериальную личностную форму, но эмпирический образ - Зевс-Кронион обращается лебедем, чтобы оплодотворить Леду, или же золотым дождем, излившимся на Данаю; - и рождались герои, полу-боги.

Некий мыслитель воскликнул – “Богам дозволено соединяться со смертными женщинами, мужчинам же воспрещено обладать богинями? Суровое или даже неслыханное положение!” . Но Афродита зачала Энея, по преданию родоначальника латинян, от смертного Анхиза, представ ему в образе смертной женщины (хотя Анхиз сразу распознает в ней богиню, и после первом брачной ночи боязливо интересуется, не будет ли он жестоко наказан). Античные боги творили мир эротически, - пишет Головин; Эрос наряду с Ураносом считался осуществителем мира. Но и власть была насыщена метафизикой пола - редкий владыка Эллады не мог похвалиться своей родословной, берущей начало от бога.

И вот, в период от 500-х до 300-х гг. до христианской эры наступает т. н. «Золотой век» античности, - по крайней мере, в том уверяют гуманитарии. Иерархия богов растворяется в трансцендентальном, дистанция между богами и смертными увеличивается уже онтологически. Индивид за нагромождением символов, умозрительных конструктов и абстракций перестает воспринимать и опознавать мужское и женское начала чувственного мира - насколько они могут быть созидающими или деструктивными энергиями. И все это происходит с патетическим мифотворчеством и апофеозом философии в негласной «столице» Аттики - Афинах, под эгидой богини, лишенной пола - Паллады.

Одиссей, послушный адепт Афины, стал провозвестником, предвосхищающим этот новый мировой порядок, где монструозные сущности архаического матриархата скрываются за миролюбивой, умиротворяюще-спокойной обыденной очевидностью: Отец-Муж - это все, до тех пор, пока Дочь-Жена не восстает против него, под «незначительным» предлогом. Остается добавить, что женщины Одиссея не придавали особого значения его связей с кем-либо посторонней, - каждая могла с уверенностью заявить, «он принадлежал мне». Так оно и было.

Не обязательно сделать из вышеприведенного выводы. Каковы бы они ни были, главное - мы вас поставили в известность, предупредили. А кто предупрежден, тот - защищен. Что бы это ни значило.

Июль-август 2008
Новая книга
Валерий Коровин - Третья мировая сетевая война

События
Все книги можно приобрести в интернет-магазине evrazia-books.ru или в офисе МЕД +7(495)926-68-11


Александр Дугин "Путин против Путина", Яуза, 2012


Леонид Савин "Сетецентричная и сетевая война." МЕД, 2011

Мартин Хайдеггер
Александр Дугин. "Мартин Хайдеггер: философия другого Начала", Академический проект, Москва, 2010

Русское время
Русское время. Журнал консервативной мысли, №2, 2010

Португальская служанка
Жан Парвулеско "Португальская служанка", Амфора, 2009

Против либерализма
Ален де Бенуа "Против либерализма. К четвертой политической теории", Амфора, 2009

Сетевые войны
Сетевые войны. Угроза нового поколения, Евразийское движение, 2009

Александр Дугин - Четвёртая политическая теория
Александр Дугин. "Четвёртая политическая теория", Амфора, 2009

Русское время - Журнал консервативной мысли
Вышел первый номер журнала консервативной мысли <Русское Время>

Александр Дугин - Радикальный субъект и его дубль
Александр Дугин. "Радикальный субъект и его дубль". Евразийское движение, 2009

Архив

Прочти по теме

Иудаизм
[ Иудаизм ]

·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Окончание) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Продолжение) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (окончание) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (продолжение) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Другие | Индоевропейское и иудаистское понимание сакрального | 06.04.2009
·Иудаизм | Зеэв-Хаим Лифшиц | Иудейские законы и современность | Баланс традиции и модерна в отдельно взятой личности | 10.07.2007
·Иудаизм | Кризис религиозного сионизма | ''Государство Израиль - локомотив Избав
Тексты offline
Читайте в журнале "Крестьянка" №9 за сентябрь 2008 года

  • Александр Дугин: "Деконструкция Владислава Суркова"
  • Весь архив

    Темы
    · Все категории
    · Культура
    · Политология
    · Традиция
    · Философия
    · Экономика
    Evrazia.org


    Евразийская музыка

    Послушать

    рекламное

    Прочие ссылки
    Архив
    18 апреля 2003, 19:00
    ''Элементы'' №5 | А. де Бенуа | Хайек: закон джунглей | 2000
    17 декабря 2002, 15:54
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Смерти звонкая песнь | 2000
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Математика | 2000
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Крестовый поход детей | 1996
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Ореховый сад | 1998
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Эссе о галстуке | 1999
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Побег | 1997
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Диакрисис | 1997
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Растворение соли | 1997
    А.Г.Дугин | Русская Вещь | Тот, кто идет против дня | 1997
    ВЕСЬ АРХИВ