АРКТОГЕЯ
ф и л о с о ф с к и й   п о р т а л
29 марта, среда
Поиск 

Главная | Новый Университет | Аналитический портал "Евразия" | Фотогаллерея | Библиотека | Персоналии | Глоссарий
Декларации
Манифест АРКТОГЕИ >>

Мармеладъный (аудиоверсия) >>

Я летаю! (Николай Коперник mp3) >>

Книги Дугина

· Обществоведение для граждан новой России (2007) (new!) >>
· Конспирология (2005) >>
· Философия Войны (2004) >>
· Философия Политики (2004) >>
· Философия Традиционализма (2002) >>
· Эволюция парадигмальных оснований науки (2002) >>
· Русская Вещь (2001) >>
· Абсолютная Родина(1998) >>
· Тамплиеры Пролетариата(1997) >>
· Консервативная Революция (1994) >>
· Метафизика Благой Вести(1994) >>
· Гиперборейская Теория(1990) >>
· Мистерии Евразии(1989) >>
· Пути Абсолюта (1989) >>

Диссертационные исследования
Периодика
Альманах "Милый Ангел"

 номер 1
 номер 2
 номер 3
 номер 4


Журнал "Элементы":

 № 1 (Консервативная Революция)
 № 2 (Югославия и новый мировой порядок)
 № 3 (Элита)
 № 4 (Загадка социализма)
 № 5 (Демократия)
 № 6 (Эротизм)
 № 7 (Терроризм)
 № 8 (Национал-большевизм)
 № 9 (Постмодерн)


Газета Вторжение

Газета Евразийское Обозрение
Наше Audio
Цикл программ Finis Mundi
(в mp3 - low quality)
Рене Генон

Юлиус Эвола
 Густав Майринк
 Жан Бьес
 Мирча Элиаде
 Барон Унгерн
 Герман Вирт
 Фридрих Ницше
 Арх. Киприан (Керн)
 Жан Парвулеско
 Жан Рэй
 Петр Савицкий
 Ги Дебор
 Граф Лотреамон
 Николай Клюев
 Карл Хаусхофер

Песни Ганса Зиверса

Песни Евгения Головина
Серии/циклы
Сны ГИПЕРИОНА >>


А.Дугин АЦЕФАЛ >>



А.Дугин Rolling Stone >>


FAQ >>




А.Штернберг Барбело-гнозис(стихи) >>
Ю.Мамлеев Песни нездешних тварей(стихи) >>
Наши координаты
РФ, 125375, Москва, Тверская ул., дом 7, подъезд 4, офис 605,
телефон:
+7 495 926 68 11

Здесь можно всегда приобрести все книги, журналы, газеты, CD, DVD, VHS А.Дугина, "Евразийского Движения", "Арктогеи", ЕСМ и т.д.

Заказ книг и дисков.
По почте: 117216, а/я 9, Мелентьеву С.В.

E-mail:
Директор:
Александр Дугин
Контент:
Наталья Макеева,
Дизайнер:
Варя Степанова

Наша рассылка . Введите Ваш e-mail, чтобы получать регулярную информацию о новинках и мероприятиях:

Ссылки

Счетчики

..
Поэзия | Камиль Тангалычев | Моя русская литература | Особая философская миссия поэта в современной России | 22.10.2009 Напечатать текущую страницу
Камиль Тангалычев

Моя русская литература

Особая философская миссия поэта в современной России

И до меня же – ''в стогу, в сиянье зябкое уткнувшись, бессонно кроткий ангел ночевал''У русской литературы сегодня особенная философская миссия – услышать откровение мыслящей и одухотворенной природы и донести его до мира на русском языке, на котором сегодня говорит уже сама наша земля. Кажется, я становлюсь провидцем, когда ночами над моим родным селом светят «звезды, отпылавшие давно». В сиянии этих звезд я и пришел однажды в литературу. Пришел – в раннем детстве, потому моего детства как будто и не было. Оно – деревенское, пахнущее рекой, приозерной глиной, сеном, зерном, пылью полей и потом утомленных лошадей – стало детством завтрашней моей русской литературы. Русской – по языку! Язык, которому свою жизнь отдали сотни племен, существовавших и ныне существующих на этой почве, обрел силу для того, чтобы выразить не просто литературу народа, но – литературу самой высшей воли. А она, как можно увидеть уже сегодня, выбирает метафору – «бесконечное пространство парадокса». Такова – моя литература, в которую я вошел, как в пустой дом в заброшенной деревне. Потому и волнуют мое воображение заброшенные деревни России, потому и вижу в их опустевших избах невиданную жизнь, будто в них и впрямь, как написано в моих стихах, поселился Всевышний.

Говорили: русская литература – «почвенническая». Если когда-то она и будет почвеннической, то сейчас. Она до сих пор, как ни одна из мировых литератур, – небесная, обретет почву, чтобы на этой почве изменить наше отношение ко всему, чтобы мир, ближний нам, не стал в наших глазах обыденным и заскорузлым. В обыденный и заскорузлый мир никогда не приходит истина!

Русская литература – это литература родственников звезд, травы, почвы – радующейся под плугом. Сам Творец идет по земле по следу этого плуга.

Когда приходит буря, не может не вздрогнуть кустарник; когда падает снег, не может не побелеть ландшафт. Так вот, грядет небывалая буря, грядет невиданная метель. И нет никого другого на свете, кроме русской литературы, кто в себе, в своей до поры безмолвной метафоре хранит необратимое время этой бури и этой метели.

Стихи, не прочитанные народами, хранят это время.

Единственное, что я знал, когда писал стихи, это то, что они непременно должны быть написаны. Предназначенные тексты должны существовать, как существует гора, поле, река, лес – и их особенный час на белом свете непременно наступит. И поэту не нужно идти с текстами к тем, чье время прошло, кому не суждено увидеть мир измененным, когда даже былинка обретает неожиданный смысл.

Поэзия – это молчание Бога в то время, когда говорит земля, бунтующая против неба. Услышавший это молчание – и есть поэт. И даже безобидный ветер может показаться дьяволом, когда он ненароком мешает тебе расслышать молчание Бога. И даже гром чужих стихов кажется тебе несвоевременным безумством, свадьбой ведьмы…

Кажется, я вошел в литературу, как в пустой дом в заброшенной деревне. Будто я здесь уже был, но ни Пушкина, ни Блока в этом доме до меня не было. Наверное, они были в других домах, в других деревнях. Я первый в этой – своей! – деревне. Если кто-то здесь и был до меня, то лишь сияющий Господь и сумрак – черный от скорби по ушедшему Всевышнему. Если кто-то в стихах прежних времен говорил, что мрак – есть царствие дьявола, тот еще не знал о приходе Всевышнего на землю, о том, что он землю и не покидал. И сегодня моя русская литература рада сообщить слышащим ее: сумрак пустой избы есть воплощение скорби покинутого места на земле о покинувшем это место Всевышнем. Сумрак пустой избы – скорбь этого места о том, что здесь нет Всевышнего, а есть слепое ожидание зримого солнца. И сегодня моя литература рада сообщить слышащим ее: зримое солнце поднимется над землею со всех четырех сторон света.

Такова поэзия – она открыта солнцу, поднимающемуся с любой стороны света.

Я вошел в литературу ночью. Здесь до меня «домовой из света дней минувших, как из соломы, тайный стог метал». И до меня же – «в стогу, в сиянье зябкое уткнувшись, бессонно кроткий ангел ночевал». Сегодня, в кратковременном свете луны, я застал этот стог помрачневшим, отяжелевшим под бесприютными дождями, которые тоже не раз ночевали в этом стогу. Уставший от тяжести чужих дорог в литературе, я на миг уснул в этом стогу, который сложил домовой из моих прежних стихов. Мне не приснился Пушкин, мне не приснился Лермонтов, мне не приснился Лев Толстой. Снился огонь, в котором угрюмый Гоголь, склонившийся над горьким пламенем, начал жечь мою грядущую рукопись, но вольная обожженная рука вырвала эту рукопись из огня. Тогда во сне я увидел руку Господню, спасшую мою русскую литературу от Гоголя, от прежних традиций, мертвящих предстоящие тексты, от чьей-то чужой – не Его – воли, от вчерашней классики. Ни одного слова не успел тронуть огонь, лишь чистые поля, оставленные для возможных правок в будущем, обгорели. Наверное, и не нужно задним числом править вдохновение.

Обезумевший огонь гнал Гоголя в ту сторону, куда указала обожженная рука, вырвавшая из пламени мою рукопись. Огонь гнал Гоголя в сумерки, но не в небеса, где чей-то вездесущий нос-полумесяц выглядывал из Вселенной…

Ночь моего прихода в литературу была светла от отпылавших звезд. Так и сама эта литература светла от вчерашней классики своей. Табуны тревожились в предчувствии грозы, пронзительно ржали кони не родившихся пророков, чей приход – как ясновидцев новых истин – Всевышний отменил, прочитав новое стихотворение грядущего поэта. Оно непременно окажется в золотой классике моей русской литературы, оно – о близости Всевышнего на этой земле, о том, что нет зазора между Богом и землей. Время воплотилось в пространстве, и пространство сгустилось.

Никто в моем натруженном, уставшем от полей краю не видел, как я вошел в деревню-литературу. А в ней и сегодня ночь. Долгая ночь. Лунная ночь. Я уже здесь, но еще не виден миру. Темная ночь. Но я уже здесь. Моя литература явилась ночью – накануне восхода.

Мне нет дела до тех, кто будет критиковать или осуждать меня. Мне есть дело только до тех, кто последует за мной. Я знал, куда я иду, и знал, зачем явился я писателем.

Когда я писал стихи, более всего – чувствовал милость Всевышнего. Мои стихи – это его жалость ко мне, в раннем детстве уверовавшему в свое писательское предназначение. Видимо, я по-прежнему остаюсь для Всевышнего тем же крохотным мальчиком, мечтающим о литературе, и он продолжает присылать мне гостинцы – новые и новые стихотворения.

Мне много приходилось писать. Когда я подолгу работал ночами, часто думал: если бы сейчас, в три или четыре часа ночи, мои мать или отец в далекой деревне узнали, как я мучительно работаю – как бы тревожились и жалели меня, и уже не уснули бы вместе со мной до утра.

В стихотворении «А Россия последним поэтом» я писал о будущем обновлении основ мира. И я не сомневался в том, что моей Родине в этом обновлении отведено великое место. «И России покорно внимала бесконечность пшеничных полей. Жарко вьюга ее понимала, и гроза громко верила ей. А народу вновь некуда деться – точит гвозди и тащит кресты… Я с Россией пришел, чтоб младенца до распятья успеть унести…». Я знал о новом предназначении русской литературы.

Поэзия уже много веков силилась изречь книгу. И разве эта книга не пишется сегодня?

Всевышний позволит теперь сотворить книгу. Разве вы не боготворили поэтов больше, чем пророков? И разве поэты ангелами не хранили вас? И разве поэты, ангелы и пророки уже не писали книгу для земли?

Иные говорят, что мои тексты – непросты, недоступны для всех. Это – от того, что ночь на свете, а в темноте всегда трудно читать. Пушкин – понятен и прост. Но он пришел при свете дня, а свет дня – сам по себе как простое стихотворение, имеющее единственный смысл: дерево есть дерево, поле есть поле, луна есть луна, одуванчик есть одуванчик. Такие стихи были нужны вчера, когда наш Творец разглядывал на нашей земле место обетованное для себя, и ничто не должно было стать помехой его бесконечному взору. Простые стихи, называющие дерево деревом, поле – полем, были соразмерны с этим взором – часто и себе не признаваясь в том, кому принадлежит этот творящий взор. Таким стихам было уютно в своем времени, в котором было много солнца и понятной благодати.

Лишь Достоевский, обожженный чужим солнцем, лишь несвоевременный Достоевский пытался дотянуться покрасневшим от бессонниц взором за пределы времени, в котором он оказался, но он видел мрак, и во мраке он заподозрил дьявола. А этот мрак был пространством, где еще отсутствовал Бог. Этот мрак был скорбящим без Бога пространством.

Моя литература рождается ночью. Потому что это – литература тайны. В темноте каждая былинка – тайна. В темноте каждый репейник, каждый одуванчик, каждый скрип калитки, каждое прикосновение ветки к жестяной крыше – может быть чем угодно. Даже дьяволом, даже темным призраком. Но сегодня моя поэзия рада сообщить слышащим ее: грядет необыкновенное солнце – и каждый шорох, каждый звон, каждое движение непонятной тени, разрозненно казавшиеся образами безобразного дьявола, при свете солнца окажутся тайными, еще не понятными шагами Творца, идущего на свою землю. А до этого все непонятное, не имеющее зримой связи между собой, удобно и легко было считать дьяволом. Но – все понятное, соединенное неразрывной связью, от звона щеколды на ветру до звона падающих звезд, задевающих горизонт, – и есть проявление Божье.

Я родился в феврале. И плакал я, новорожденный, долгими февральскими ночами. Но это не я плакал, а утренний свет, долго рождавшийся февральскими ночами, долго созревавший в чреве этих ночей, плакал, боясь, что никогда не закончится ночная буранная тьма…

Моей поэзии кажется, что сам Господь приходит на нашу землю ее темными ночами. Поэтому сегодня пишу тексты, пока не всем понятные, зная, что Творец уже сейчас в своей ладони греет необыкновенное солнце. И когда оно поднимется над землей – высветит мои тексты, и все в них окажется понятным каждому: и читавшему, и не читавшему их.

Грядущую литературу творит любовь грядущего поколения. Нелюбовь поколения отправляет литературу в небытие. Не сомневаюсь в предстоящем восторге людей, узнавших истину.

А сегодня мои, еще не всеми прочитанные стихи мокнут и зябнут, находясь на страже проповеди (философии), которую снова в ночи начинает русская литература. О стихии, которая сама творит себя, новая философия эта. Тревожные, бессонные стихи – на страже, чтобы никто не помешал философии необязательными откровениями. От самозванцев оберегают философию мои стихи.

Моя русская литература идет сказать простые слова. Ее метафоры, если даже до поры кажутся сложными, извилистыми и жгучими, это – путь ее, это бездорожье ее. Бездорожье – обожженное крапивой и репьями обезлюдевших просторов России. Но цель ее – место обетованное – возле нас. Не придет мессия, не родится пророк, не прилетит ангел, но явится грядущий поэт, то есть – новая русская литература. Новая литература пройдет, величественно поклонившись могилам Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого, Гоголя, ямщиков и жестянщиков, землепашцев и юродивых, стихотворцев и воинов…

Русская литература XIX века преодолевала свое пространство на пушкинских лошадях – «то в кибитке, то верхом». Поэты не всегда знали меру дозволенного, а вот чуткие кони, буйные кони смиренно опускали копыта возле той черты, где заканчивалось пространство, разрешенное для обитания поэзии.

В свое деревенское детство я въехал верхом на белой колхозной лошади. На ней мой отец возил сено, солому, зерно и дрова. Смотрю на фото – и вижу себя, мальчишку, сидящего верхом на той лошади, а путы ее – у меня на шее. Это ведь свою русскую литературу я освободил от пут утомленных традиций, от пут – которые уже резали ноги моей поэзии, а ей еще только предстояло преодолевать бесконечность. Целью ее пути был сам путь, который и есть поэма. У поэзии не может быть другой цели – кроме достижения поэмы, или предшествующей приходу Всевышнего на землю, или же скорбящей ему вослед.

Мои стихотворные книги начинали копиться в блокнотах – в виде робких очертаний метафор. Когда их набиралось много, я ощущал – книга есть, надо только не упустить время ее написания и не опередить это время.

Моя русская литература – это новая литература. Но – говоря о новой литературе, мы должны уберечь себя от невольного оболгания новым – вечного. Новая литература продолжает путь, не топчется на месте, но она не поворачивается назад, в сторону бездны.

Невозможно писать для народа. Писать возможно только для Бога, и текст, написанный только для него, может быть обращен к каждому человеку, созданному по Его образу и подобию. Текст, написанный поэтом для Всевышнего, может быть или не быть мгновением истины для читателя. Так создавалась и наша русская литература.

И не надо искушать народ, приписывая ему творение литературы на том языке, на каком осмысливает мир этот народ. Народам дается дар признания поэта, и уже воля народа – как распорядиться этим даром. С пишущим стихотворение Творец был еще до рождения поэта, а сегодня он – наедине с читающим стихотворение и верящим в то, что и сам Творец впервые читает это стихотворение. Творец изначально поверил в поэта и предписал ему богобоязненную вседозволенность.

Писатель не может писать по просьбе ни отдельных людей, ни целых народов. Писатель может писать только по милости Божьей. А этой милости к писателю, может быть, удостаиваются целые народы – своей жизнью, противостоянием историческим трагедиям, жертвенностью своих подвигов, непоколебимостью своих молитв. Могут быть великие люди в народах, но не может быть великих народов – в Боге.

Когда Всевышний дает великие испытания народам, то бремя ответственности перед Богом берут на себя поэты. Когда не оказывается у народа поэтов, то народ блуждает в пустыне, из обжигающего пустынного песка сооружает дьявола, убивает оказавшихся у него на пути мессий – и навсегда опаздывает родить в себе поэта. Печальна судьба народа, вовеки опоздавшего родить поэта, на которого мог бы указать Всевышний, если бы он указал на этот народ…

Моя литература сегодня не от народа, а от меня – смиренно повиновавшегося порыву небывало увидеть былинку, сумрак, молнию, заброшенную деревню, Гоголя, Лермонтова, борозду, луну. Мне трудно – я впервые иду этой дорогой. И мне легко – некого мне догонять, некому меня обгонять. Путь моей литературы поколения могут лишь созерцать – как сверкание молнии, как полет журавлей, как закат луны. Ведь никто же не станет догонять луну или опережать молнию, которая и сама – невольница предначертания. Не нужно и специально созерцать ни луну, ни молнию. Они существуют – как данность, неизбежность, неповторимость, дар небесный. Так и моя русская литература…

Так и русская литература каждого из вас, если и вы в небывалом сиянии увидели луну, былинку, куст, реку. И бессмертную душу свою, даже без вас продолжающую в веках свой путь по земле – и только по земле. Если вы увидите свою древнюю душу – возвращенной с небес, отвергнутых Всевышним, грядущим на земле, и только на земле.

Сегодня – время новой классики в русской литературе. Между эпохами классики возникает – временная литература, каковой была и советская литература. А новая эпоха классики не может быть зависима от религии – как посредницы между Богом и землей. Пространство сжалось. Но сегодня моя русская литература там – где я нахожусь. Хоть в исламе, хоть в язычестве, хоть в революции, хоть в атеизме, хоть в обожествлении стихии. Или уже где-то в ином мировоззренческом пространстве. Я верю в свою метафору, потому богобоязненно уверен в том, что сегодня прав тот, кто верит моей метафоре. Она приютила в своей мерцающей горнице несвоевременное время новой истины.

У меня есть метафора, но у меня еще нет своего журнала. Мне нет места в старых журналах, как мне нет места в старых храмах. Моя литература горько знает о том, что время прежних журналов ушло, потому что ушло время прежних истин. Тогда литература-«атеизм» восставала против религий. По-своему своевременно для той поры – поры разрушения храмов, испепеления книг. Сегодня пора разрушения не храмов. Сегодня литература та – что протестует против идеологии, веками изгонявшей Всевышнего – «вознесением в небо пустое с земли». Много веков человечество силилось подменить Всевышнего рукотворным мертвым идолом-идеологией, рукотворными идолами-книгами – и обожествило рукотворного же идола-дьявола. И любовь Всевышнего к себе веками воплощалась в беспредельной и бесконечной метафоре, в литературе. «В России Бог творит себя средь пепелищ ее тревожных. Себя он создает – любя, людей любить так невозможно».

Советская литература боготворила свободу от религии. Это было верой советской литературы. Всевышний, уставший за тысячелетия от лицемерия религий и замерзший в храмах, иногда поддерживал атеизм, иногда грелся возле его огня. Мне дорог «Тихий Дон» Михаила Шолохова. Страницы книги не гражданской войной полыхают, а любовью русского атеизма ко Всевышнему – гениальному автору страданий земли!

Поныне кажущиеся себе пророками говорят: вот придет большой писатель – и выразит русскую идею в великом тексте. Но – не придет и не выразит, потому что прежняя «русская идея» востребована лишь пустотой, лишь ушедшим временем, лишь мертвой эпохой, лишь пепелищами. Сегодня это не нужно никому. Сегодня – не нами изобретенное время крушения старых цивилизаций и возрождения новой, неожиданной общечеловеческой цивилизации. «Рушатся основы мирозданья – и осколки далеко летят. Долетели даже до деревни, где создатель вечности живет. Завтра он не из осколков бренных мирозданье снова соберет. Прежние отвергнуты заветы, не дописан будущий завет… Перед новым сотвореньем света рушится несовершенный свет». Новая цивилизация может быть сооружена литературой на «камнях» парадокса, неожиданного решения вечной задачи единения человечества. Поэтому – и «русская идея» будет что-то стоить, если она вберет в себя пока еще осторожное мерцание новой цивилизации.

В основании этой цивилизации – новое видение Бога. Видение Бога – на земле, а не в небе и не между небом и землей. Новой цивилизации будет соответствовать не разрушение существующих религий, а отдаление от них на безопасное расстояние, чтобы лучше разглядеть их сияние.

Путь на грядущую землю – наша идея. Но – прийти на грядущую землю мы сможем, только став общечеловечески, планетарно значимым народом на земле, собравшей нас воедино. И нам необходимо совместно поверить в это.

Нас еще разделяют храмы, но нас уже объединили их общие пепелища. Новые храмы успели остыть от хладнокровного лицемерия политики, вселившейся в них, но не остывают пепелища храмов, целое столетие обжигают нас. Блестят угольки, тлеют головешки, не остывает и не меркнет зола. Золой на пречистой бересте мы выведем откровение – нашу идею.

Нам надо научиться верить, что на этих углях вместе с прежними храмами сожжен и Апокалипсис. Апокалипсис был написан старыми, утомившимися религиями, не сумевшими подняться выше храма и увидеть нас единым народом. Поэтому протест против Апокалипсиса – это и протест против старых религий. Мы выбираем Всевышнего и его вечность без посредничества церквей. Поэзия – есть наш единственный посредник.

Долгие века мы были людьми пессимистической прозы, которая путаными тропами вела нас к концу света. Сегодня для нас время стать людьми поэзии, которая уверенно уводит нас непредвиденными и не предсказанными дорогами от конца света – к порогу Всевышнего. Кто-то из нас идет пешком, кто-то – едет на белой колхозной лошадке. «Бесконечно грохочет» его телега, и пути ему обратного нет. Нет обратного пути и нашему богоугодно единому народу.

Если даже мы уведем русскую литературу от религии, утомившей ее, мы не сможем увести литературу от Всевышнего, неизменно находящегося на защите угнетенного человека, которого лишают родины. Уводя русскую литературу от религии, мы уведем ее от лицемерия религии, нередко говорящей о том, что зло – есть добро.

Древняя русская литература умирает. Но не зря же она училась у Христа – воскресению. Кто-то пытается ее, умирающую, оставить в пустыне, где ее уже ждет искуситель, предлагающий ей исцеление и воскресение – взамен на отречение от земли. Потому и торопится бренное время, шьющее для умирающей литературы «пречистый саван» из чистых листов, не омраченных стихами…

Моя литература – как дерево в темноте. Огромное дерево, на которое не садится луна. Вольные ветви дерева – хлещущие во время бурь даже небеса – не срезает острый полумесяц, потому что утром именно на это дерево сядет солнце. А во тьме дерево можно принять – и за огромного путника, и за штрих в тетради неба.

В непредсказуемости нашей метафоры – наша тайна, а без тайны нет народа. Метафора – наше национальное достояние. Моя литература для того обходит планету, чтобы вернуться на родину – не старея – со стороны Бога, а не со стороны дьявола. Ведь и к добру – к нашей первородине – можно подступиться со стороны дьявола. Но когда лицемерны религии, то и путь со стороны храмов – есть путь со стороны дьявола.

У русской литературы есть и свой путь со стороны Бога. И эта тропа не всегда пролегает возле охладевших храмов. На этом пути каждая росинка в стихотворении вмещает неделимый дар Бога, каждая травинка слышит Его, каждая бусинка в четках молящейся старухи – по меньшей мере, планета Земля. А путь со стороны дьявола – это разрозненный мир: это – росинка, навсегда оторванная от луга. Расколотая земля – это погибшая земля. Поэзия, несущая образ гибели, порыв разрушения – не русская литература. Русская литература, пришедшая с другой стороны, не выживает в нашем пространстве.

Наша земля принесла много жертв во имя Победы на полях Великой Отечественной войны. Наша литература тоже огромна, и во имя поэзии она может на поле битвы оставить сотни поэтов, безоглядно сражавшихся в пространстве текста. Пространство текста сродни полю битвы в темную ночь. К победе на этом поле может привести самоотверженность и самоотречение, а к поражению – расчетливость.

Страшно для поэта – угождать власти. Более того, угождая не только власти, но даже – читателю, поколению, критикам – поэт погибает. Но убийство поэта Божьей милостью – невозможно! Возможно – самоубийство поэта, если он попытается противостоять воле природы в себе. Спасительна – вера в метафору, в которой живет предназначенная тебе истина. Главное для поэта – быть! И чтобы о бытии поэта знал читатель. Нельзя лишать читателя пути – по дороге к поэту. На этом пути он вберет в себя Вселенную, значит – он вберет в себя свободу. Русскому поэту не надо слушать ни чьих советов, у него не может быть учителей – ни Блока, ни Пушкина. Не надо, искушая Пушкина и Блока литературным учительством, заставлять их ненужным учительством обременять русскую литературу.

Пушкин, возведенный в божество, стоит на пути русской литературы, чье божество неизменно одно – текст, неумирающий, бесконечно возрождающийся текст. Пушкин удерживает русскую литературу в замкнутом пространстве своей метрики. На пушкинском солнце выцвела бы и моя метафора, но она спасалась в ночи моей русской литературы. Мрак этой ночи – тень тайного возвращения Всевышнего. Пушкин – обожествляемый – отнимает энергию у грядущего поэта, а именно грядущий поэт, а не Пушкин, несет новые истины, новые основания для духа человеческого. Возле обожествленного Пушкина невозможно быть поэтом, невозможно преодолеть бесконечность мира, потому что находиться возле Пушкина – значит, никуда не двигаться. Возле Пушкина грядущему поэту возможно жить – только как в пустыне, где сам Пушкин обречен искушать своей рукотворной славой. Победа для русского поэта – противостоять искушению Пушкина. Неизбежен бунт моей русской литературы против рукотворного обожествления Пушкина – чтобы не жить его жизнью. Я вошел в русскую литературу, родившуюся до Пушкина.

Я готовил себя к поэзии – и писал стихи по-русски. Гремел заимствованной ритмикой Ломоносова, Державина и Пушкина, как старыми чугунами и ведрами, пока лишь так – чужою метрикой – обозначая свое бытие, чтобы мимо меня не прошла поэзия – бесконечно новое откровение земли. В небытие она не приходит. Так и для Всевышнего, чтобы явиться на землю, нужна деревня – пусть ветхая, исчезающая. Новый мир он сотворит потом…

Чтобы земля не боялась творить на твоей родине, здесь нельзя обожествлять стихотворцев. «Поэт обожествит невыносимую боль земли. А земле было больно за свои деревья, одуванчики, тысячелистники, за степи, за пустыни и горы, боль которых кому-то была нужна для поэмы. Земля больше не могла жертвовать ими ради чужих сочинений. Она сама захотела сочинить поэму, спасающую травы, деревья, горы и степи от невыносимой боли…».

Поэтому не следует новым поэтам питать образ Пушкина энергией, данной им Богом для вскармливания его, Всевышнего, образа. Пушкин давно вскормлен Всевышним, Пушкин на тысячелетия накормлен. Лишь свои тексты, не оглядывающиеся на изваяние Пушкина, разумно вскармливать поэтам. Их миссия – сохранение себя, спасение себя. Быть спасителем своих озарений – это и есть выполнение миссии…

Ухожу, как в долгую ночь, в русскую литературу. И не могу не думать о том, кому Господь отдаст мою рукопись, чуть обожженную на гоголевском костре, на хранение. Где мой критик? Кто мой критик – который будет идти за мною?

Не могу оставить путь свой и пространство свое, чтобы самому отправиться на поиски критика моей литературы. По разные стороны Всевышнего мы оказались с ним. В пушкинской пустыне, искушаемый, пока еще пропадает мой критик, на пушкинском солнце не по дням, а по часам выгорает его порыв к неожиданному первооткрытию былинки, выцветает его чистый пергамент, где головешкой из костра, откуда Господь вырвал мою рукопись, ему предстоит вывести имя мое. Но не всякий решится самоотверженно войти в мою ночь, где шорох каждого куста может возвещать – то ли о возвращении Создателя, то ли о наступающем крушении света.

Мой критик, может быть, еще до меня должен был знать о том, что «с вещею книгою из мирозданья явится новый поэт». Явится – изменив образ истины, вверив самой поэзии метафору истины, но не пророкам. Мой критик еще до меня должен был увидеть, что Господь «отречение от неба молнией коряво подписал. И расплавил золото столетий – собранное миром в небесах». Мой критик из древней дали еще должен был увидеть, что «и сам я – как бурлак – иду по миру, тяну неизреченные слова. Меня уносят старые заветы, врезается в плечо мне бечева». Более того, эта бечева ему раньше, чем мне, должна была резать плечо. Мой критик до меня должен был заметить, как «оставив оглохшим деревьям неостывшие груды золы, домовые сожженной деревни на заре в партизаны ушли», что весною 1942 года «под небом прежним родину скворцы не узнают: заняли высокие скворешни похоронки – и не отдают». А то, что «Россия Бога создает – развалины и пепелища. Земля его не признает и в нем спасения не ищет», – мой критик, тоже поэт, до меня должен был видеть каждый день и каждый час.

Ночь, тайная ночь в моей литературе. Вот кто-то стучится в мой заброшенный, в мой ночной дом – в русскую литературу мою. Открываю дверь, отодвинув ржавый, гремящий засов, – Белинский, весь выцветший на неудержимом пушкинском солнце. Говорит: новый литературный критик грядет – само появление которого будет яснейшим толкованием всех моих метафор. «Светит горняя ль дорога? Или мимо тихих сел домовой в одежде Бога по земле моей прошел?..». Белинский сказал, что это Гоголя я принял за домового. Здесь Гоголь проходил, а сам Белинский оказался здесь – следуя за Гоголем. Белинский, не имея времени внимать обещанию истины, спешил – потому не узнал о стихах: «Ты не любишь царей и господ, ты придешь к нам – простым и доступным. И распятый бунтарь – мой народ – революцию Богу уступит».

Белинский по светящейся дороге ушел мимо моей тихой деревни – в небеса, к Гоголю, чтобы вместе с ним в злой сатире высмеять и осудить – не меня, а создавшего мои тексты, потом посвятившего мне авторство. Но создавший же их и заступится за эти тексты – одним своим появлением подтвердив правоту моих тревожных метафор. Белинский, знавший о появлении грядущего литературного критика, не знал главного: этот критик – Создатель. Он захочет отдать мою рукопись на хранение Белинскому, но у Белинского были обвязаны руки – обожженные огнем, в котором сгорели «Мертвые души»…

Священные ночи моей литературы! Все свои книги пишу ночами – чтобы успеть дописать их до непременного солнца.

Это солнце – новая концепция мира. Новое мировоззрение, согласно которому стихия сама является творцом себя. И мы находимся на том этапе эволюции мира, когда стихия сама обрела качество творца мира и творца вечности, не имеющей ни начала, ни конца. Философия для того и необходима стихии, чтобы стихия обретала и удерживала свойственное только ей качество творца. От религии к религии, от философии к философии, от одного общественного строя к другому человечество двигалось к постижению этого качества и сущности стихии.

Моя русская литература, у которой сегодня особенная философская миссия, родом из России, беспрестанно творящей себя в вечности…

Новая книга
Валерий Коровин - Третья мировая сетевая война

События
Все книги можно приобрести в интернет-магазине evrazia-books.ru или в офисе МЕД +7(495)926-68-11


Александр Дугин "Путин против Путина", Яуза, 2012


Леонид Савин "Сетецентричная и сетевая война." МЕД, 2011

Мартин Хайдеггер
Александр Дугин. "Мартин Хайдеггер: философия другого Начала", Академический проект, Москва, 2010

Русское время
Русское время. Журнал консервативной мысли, №2, 2010

Португальская служанка
Жан Парвулеско "Португальская служанка", Амфора, 2009

Против либерализма
Ален де Бенуа "Против либерализма. К четвертой политической теории", Амфора, 2009

Сетевые войны
Сетевые войны. Угроза нового поколения, Евразийское движение, 2009

Александр Дугин - Четвёртая политическая теория
Александр Дугин. "Четвёртая политическая теория", Амфора, 2009

Русское время - Журнал консервативной мысли
Вышел первый номер журнала консервативной мысли <Русское Время>

Александр Дугин - Радикальный субъект и его дубль
Александр Дугин. "Радикальный субъект и его дубль". Евразийское движение, 2009

Архив

Прочти по теме

Иудаизм
[ Иудаизм ]

·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Окончание) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Продолжение) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (окончание) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (продолжение) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Другие | Индоевропейское и иудаистское понимание сакрального | 06.04.2009
·Иудаизм | Зеэв-Хаим Лифшиц | Иудейские законы и современность | Баланс традиции и модерна в отдельно взятой личности | 10.07.2007
·Иудаизм | Кризис религиозного сионизма | ''Государство Израиль - локомотив Избав
Тексты offline
Читайте в журнале "Крестьянка" №9 за сентябрь 2008 года

  • Александр Дугин: "Деконструкция Владислава Суркова"
  • Весь архив

    Темы
    · Все категории
    · Культура
    · Политология
    · Традиция
    · Философия
    · Экономика
    Evrazia.org


    Евразийская музыка

    Послушать

    рекламное



    Прочие ссылки
    Архив
    14 июня 2003, 10:13
    Александр Штернберг - "Я видел тьму" (2002)
    Александр Штернберг - "Я хочу быть скорее расстрелянным" (2002)
    Александр Штернберг - Монголы (2002)
    Александр Штернберг - Ах,Будда (2002)
    Александр Штернберг - "Кто осины зажег вдруг?" (2000)
    Александр Штернберг - "Много раз я хотел Вас спросить"
    Александр Штернберг - Сон-обезьяна (2001)
    Александр Штернберг - Смерть-Камыши (2000)
    Александр Штернберг - Азот (2000)
    Александр Штернберг - Девушка композитора (1998)
    ВЕСЬ АРХИВ